лиров, и если б не польские события восемнадцатого года,
  они прогремели бы на всю Европу. Вы понимаете, о каких событиях я
  говорю..." - ив таком духе еще добрых полчаса. А он слушал, как дурак.
   И взяли Гриневского как раз возле ювелирной мастерской.
   Первая же беседа со следователем, состоявшаяся через несколько часов
  после задержания, сняла все неясности.
   - Вы, может быть, хотите позвонить адвокату? Или в газетку в
  какую-нибудь передовую, демократическую, специализирующуюся на правах
  человека? Так это пожалуйста, так я не против, - перебирая бумаги на
  столе, вяло начал разговор следователь, неприметный, невзрачный человек,
  этакий воплощенный винтик бюрократической машины. И было ясно, что он
  втихую издевается над допрашиваемым. - Но боюсь, самые оголтелые
  защитнички прав человека откажутся отстаивать ваши права. Испугаются
  тяжелой и бессмысленной работы. Уж слишком плохи ваши дела. Давно,
  признаться, не держал я в руках столь доказательного дела. Собственно,
  мне у вас и спрашивать-то нечего...
   В тот момент Петр еще не ощущал настоящего страха. Страх пришел
  позже. Тогда Гриневский воспринимал происходящее как недоразумение,
  которое не может не разрешиться вскорости. Петр не сомневался, что он
  попал за решетку из-за вчерашнего происшествия. Речь наверяка идет о
  трупах у памятника, о чем же еще?! Какой-то глазастый свидетель, не
  замеченный Петром, углядел его машину возле памятника пионеру-герою и
  запомнил номер. И сейчас его будут колоть на причастность к бандитской
  разборке.
   Ладно, он расскажет немного нескорректированную правду: остановился
  оказать помощь раненым, единственного раненого погрузил в машину, хотел
  отвезти в больницу, но тот пришел в себя, ехать в больницу