сем как давеча у Гриневского.
   Причем веревки на запястьях затянуты со всей возможной свирепостью и
  явным умыслом перекрыть доступ крови к кистям.
   Так что, Гриня решил таки отомстить?..
   Вокруг костра передвигались темные фигуры.
   Показалось - много фигур, очень много.
   В глазах плавала муть, вспыхивали искры. К горлу подкатила тошнота.
  Он снова сомкнул веки.
   Но его шевеления не остались незамеченными.
   - Гляди, очухался начальник! - радостно оповестил остальных чей-то
  хрипловатый голос.
   - Молодец, быстро оклемался, - откликнулся другой. - А то бы такой
  сеанс пропустил...
   Тошнота отступила, и Карташ снова открыл глаза.
   Костер полыхал ярко, освещая всю поляну вплоть до ручья. Возле огня
  сидел на корточках человек в серой зэковской телогрейке и подбрасывал в
  пламя валежник.
   Гостей, считая кострового, было четверо. Не так много, как
  показалось. И всех их Карташ знал - всех в лицо, а одного даже по имени.
  Зэки из лагеря, которые после прорыва почему-то рванули не к поселку и
  не в сторону железной дороги, а в самую что ни на есть глубь тайги.
   Почему-то? А не о них ли говорил Таксист?
   Карташ приметил у них два автомата. Один "Калашников" валялся на
  земле подле мужика лет сорока-пятидесяти, раскинувшегося в излюбленной
  древнеримской позе - полулежа, на бушлате Карташа и ватнике Гриневского.
   Второй автомат покоился на коленях крепенького рыжеволосого парня,
  Парень был ближе всех к Карташу, покуривал на пеньке, щурясь от дыма.
   "И еще у кого-то прихоронен мой "макарка", - отстраненно вспомнил
  Алексей. - Может быть, у кострового, а может, и у того, что крутится
  возле Маши. Самого, похоже, дерганого из всех". Тот, которого Карташ
  окрестил про себя дерганым, вырядился в солдатскую шинель