енно
  сбрасывая с плеча автомат.
   Карташ прыгнул к замешкавшейся Маше, обхватил ее за талию, завалил за
  осину и сам упал рядом.
   В них никто не стрелял. В общем-то, трудно ожидать, что сначала
  предупредят окриком, а потом начнут садить из всех стволов. Это надо
  чтобы враги были или очень благородные или очень дурные. Однако ежели в
  экстренных ситуациях будешь сперва рассуждать, а потом уж действовать,
  долгожителем не станешь. Лучше повиноваться рефлексам, лучше перебдеть.
  И плевать, что глупо и смешно они выглядят в чьих-то глазах... Зато
  поживут еще, даст бог.
   Рассмотрев же сверху окликнувшего их человека, они переглянулись и
  стали спускаться по склону оврага - совершенно безбоязненно.
   Дед, этакий таежный Берендей, идиллически восседал под елью. Возле
  его ног, обутых в самые натуральные лапти, валялся латаный-перелатаный
  "сидор", пустой, судя по виду. Совершенно белая борода топорщилась
  клочьями, на плечи свисали такие же белые, длинные волосы. Кожа -
  дубленая, коричневая, как сосновая кора, кожа человека, живущего под
  открытым небом. А морщин на лице, наверное, столько же, сколько и лет
  ему самому - огромное, в общем, множество. Головной убор старика
  напомнил Карташу иллюстрации в книге о Робинзоне Крузо - в такой, с
  позволения сказать, шапке обычно изображался популярный островной
  сиделец. Тело дедка прикрывало невообразимое рубище - то ли остатки
  какого-то кафтана, то ли кафтан, пошитый из остатков всего на свете.
   - Ты кто, отец? - спросил Геннадий, присаживаясь напротив деда на
  небольшой выворотень. Автомат "археолог" перевесил на грудь.
   Дед приоткрыл совершенно беззубый рот, прошамкал:
   - Человек божьего мира, как и всяк. А наречен Силантием, по отчеству
  Петрович.