что имело место быть незадолго до исторического омовения в кабинке с надписью "ДУШЬ", их "теплушку" определили в самый конец поезда, и теперь троицу окружали ночь, темнота и полнейшая неизвестность.
   - Опять холодает, - отметила Маша, спрыгивая на шуршащий гравий. - Надоело. Днем пекло, а по ночам холод собачий.
   Она просунула руки в рукава наброшенной на плечи камуфляжной куртки, запахнула подбитые мехом полы.
   Поежилась.
   - Поверить не могу, что добрались, - признался Гриневский и глупо хихикнул.
   Организм Карташа чувствовал себя странновато - никогда допреж Карташу не приходилось мотаться по железной дороге в течение аж целой недели, запертым в четырех стенах деревянной коробки, без пересадок, роздыха и вагона-ресторана, и теперь земля под ногами ощутимо покачивалась и вздрагивала, совсем как опостылевший вагон, а в ушах продолжали мерно постукивать на рельсовых стыках колеса. Он присел несколько раз, разгоняя кровушку по жилам. Потом закурил, прикрывая огонек зажигалки от ветерка. Выпустил в ночь струйку дыма. Сказал:
   - Ну так что делать будем, господа миллионеры? Что-то не видать комитета по торжественной встрече... Твой Дангатар ничего намудрить не мог?
   Гриневский в ответ пожал плечами. Где-то вдалеке что-то испуганно промяукал громкоговоритель, и в ответ другой громкоговоритель - диспетчерский, не иначе - что-то грозно прогавкал. На русском или же туркменском языке осуществлялось сие общение, уразуметь было решительно невозможно, но диспутирующие стороны, видать, поняли друг друга прекрасно.
   - Что ж, будем ждать и надеяться, что ребятки просто-напросто запаздывают, - преувеличенно бодро заметил Карташ, хотя на душе у него, признаться, кошки скребли. Не нравилась ему сложившаяся ситуация. Ну вот не нравилась, и все - несмотря на ту легкость,