иб, мол, боец на ратном поле, честь и слава герою...
   Строения из красного кирпича они достигли, вот спасибо, без проблем и неприятностей. Гриневский смело толкнул дверь... и они оказались в другом мире.
   Будто сработала кем-то активированная машинка времени. Таксист негромко присвистнул на американский манер: "О, о!", Маша машинально запахнула полы куртки поплотнее, будто отгораживаясь от сюрреалистической действительности, а Алексей... Алексей Карташ лишь шумно перевел дух - то ли от нечаянной ностальгии, то ли от обалдения.
   А обалдеть было отчего.
   Пустое помещение, куда они попали, занимало практически весь первый этаж - разве что за бледно-коричневой дверью таилась небольшая, судя по всему, кухня, источающая пары и ароматы вчерашнего супа. Штук восемь стоячих столиков на алюминиевой ножке, покрытых облупившимися листами белого пластика, стены, крашенные до половины человеческого роста ядовито-зеленой краской, а выше - побеленные и, разумеется, пачкающиеся, засиженная мухами стойка, усыхающие в витрине бутербродики с сыром и колбасой, унылые ряды бутылок с минералкой, водка на полке, бутылочное пиво за стеклом. Но не это и не столько это поразило гостей.
   Алексея более всего потрясло наличие на стойке громоздкого, уже почти забытого аппарата для разливки сока три перевернутых конуса, закрепленных на поворачивающейся ножке: подставляешь под него щербатый граненый стакан, поворачиваешь крантик - и потек из сосуда яблочно-грушевый или там березовый... Конусы были пусты. И, как последний штрих для этой панорамы неведомо каким образом сохранившегося уголка социалистического быта, угрожающе нависало над стойкой исполинское, неведомого автора полотно в раме, квадратных метров шести площадью, выполненное крупными, смелыми и жизнеутверждающими мазками в жанре развитого