щие глупости. Они опустились прямо на рулоны дряхлых агитационных плакатов и праздничных транспарантов, сдирая друг с друга остатки одежды. Она раскрылась навстречу Алексею, выгнулась дугой, не думая, без лишних разговоров и вступительных ласк, жадно, будто измученный жаждой зверек, приняла его в себя, поглотила, и он утонул, утонул в ней весь, без остатка, как уже бывало не раз...
   Бредовая, если посмотреть цинично и со стороны, была эта картинка - двое донельзя вымотанных событиями последних суток людей яростно, бешено, позабыв все на свете занимаются любовью среди пыльных знамен, портретов забытых руководителей и выцветших лозунгов... Да и плевать им было, где заниматься любовью. Страх, усталость, неизвестность, враги - все осталось где-то там, за границами чувств, здесь же, по эту сторону для Алексея остались только горячая, отсвечивающая в полутьме кожа любимой женщины, доверчиво предлагающей себя мужчине, молящей о помощи, о защите, о спасении и верящей, что он поможет, защитит и спасет, ее жаркое дыхание, ее жаркая, влажная плоть...
   ..."Щелк", - и неверный огонек зажигалки высветил шеренгу миниатюрных Лениных, с хитрым прищуром взирающих на влюбленных. Маша показала им язык и сказала тихонько:
   - Дай и мне.
   Алексей отдал ей прикуренную сигарету, прикурил другую. Выпустил в темноту струю дыма. По телу разливалась приятная истома, и теперь казалось, что все обязательно, стопудово будет хорошо, они победят, оставят всех с носом и сорвутся с чемоданом долларов в заграницу...
   - Ты заметил, какое здесь странное небо? - негромко спросила она, поглаживая пальчиками его по груди.
   - В смысле?
   - Серое, как холстина. И ни облачка. За все дни - ни одного облачка, пустой, скучный кусок холстины над головой... Господи, я и не думала, что могу так соскучиться