дьбы. Ни к какому выводу не придя, он подхватил автомат и отправился нести первый караул.
   Карташ проснулся от того, что его тормошили за плечо.
   - Т-с-с, начальник, только тихо, я тебя прошу, не шуми, - наклонившись, прошептал... вернее будет сказать, прошелестел одними губами Гриневский.
   Карташ поднялся, нащупав автомат еще раньше, чем откупорил глаза. Огляделся.
   Спинки кресел, стены и потолок уже не утопали в густой ночной темноте, а были окрашены в неуловимо серый оттенок, - это в лишенные стекол и штор окна вливался рассвет. Маша и Джумагуль спали рядом, на деревянном настиле сцены, подложив под себя для мягкости пачки старых газет. Они спали, накрывшись бархатным занавесом, который бардовыми складками, кистями и затертым гербом СССР напоминал огромное знамя. Еще та картина маслом! Нарисуй такое художник в эпоху Политбюро и прочих судьбоносных пленумов и покажи народу, так ведь немедленно обзовут декадентом и сюрреалистом. Однако ж, судари мои, реальная жизнь порой закручивает сюжеты позамысловатее выдуманных.
   (Карташ, сменившись на посту, выбрал себе местом для сна сдвинутые кресла. Выбрал, исходя из того соображения, чтоб отдыхающая смена располагалась не кучно, а вразброс. Если кто нежданный ворвется, придется ему распылять внимание, то есть терять время и внезапность).
   Оглядевшись, Карташ не заметил в окружающем тревожных признаков. И не слышно было ничего, окромя сопения на сцене да легкого шуршания за окном, свидетельствующего о поднявшемся ветре и ни о чем более. Но у Гриневского, видимо, имелись свои доводы и резоны.
   - Накаркал ты, начальник, со своими вертухайскими сменами и повышенной бдительностью. Гости объявились.
   Здравствуй, жопа, Новый год! Сонливость с Карташа слетела моментом, будто окатили холодной водой из вместительного