ло бы сейчас говорить.
   Вернее, некому было бы. Так что негоже нам глядеть свысока на то, что лежит в наших подкорках, лежит глубоко на дне, под пластами нашего такого развитого разума. Ведь звери мы, господа, все еще звери, и слава богу, что это так.
   Алексей попытался сосредоточиться и осознать, что же его зацепило. А зудит, ой зудит беспокойство...
   Он не торопился вновь высовываться, мало ли что.
   Например, краем глаза он поймал блик оптического прицела, не ухватил это сознанием, а от снайперской пули его уберегло лишь то, что вовремя убрал голову за ограду... Хотя вроде бы не бликовало ничего. Тогда, что же?
  . И он вдруг понял. Ну конечно!
   Дверь! Он, Алексей Карташ, заходил вчера в здание последним, больше никто из них ДК не покидал. И он плотно закрыл за собой тяжелые двери, расчистив ногой мешавшие навалы песка. Сейчас же на этих горках песка явственно просматривалось небольшое углубление прямоугольной формы - след отходивший от косяка двери. Такой след при песчаной поземке, что вовсю метет по городу, может продержаться совсем недолгое время. Какие-то минуты. Значит, кто-то только что вошел и прикрыл за собой дверь...
   Хотя, опять же, мало ли кто может шляться. Может быть, в городе остались жители. Но, как он сам же и сказал давеча Гриневскому, будем жить по вере в худшее. Значит, будем считать, что некто, к кому не стоит выходить с распростертыми объятьями, проник в ДК.
   Где сейчас и пребывает.
   Карташ выскользнул с балкона в коридор и, стараясь ступать тише барса, но вместе с тем и не медлить, вернулся в актовый зал.
   Гриневский справился с порученным делом - женщины его стараниями проснулись, судя по их сосредоточенным лицам вполне прониклись ситуацией, вроде не собирались паниковать и, главное, были полностью обуты-одеты-застегнуты,