ли и волновались за своих чадушек, резвящихся на качелях. Ограда, от старости накренившаяся, больно въехала остриями прутьев Алексею по самому чувствительному для мужика месту.
   Твою мать! Поди разгляди прутья в таком ералаше песка и пыли. Он не без труда удержал в себе рвущийся наружу вопль и присел, закусив губу.
   Скупая автоматная очередь протрещала совсем близко. А-а, вот он, голубь сизокрылый! Залег под нижней люлькой-"дирижаблем".
   Алексей бесшумно переместился левее, перешагнул ограду там, где она почти лежала, продвинулся вперед на несколько шагов и опустился на землю, укрывшись за шиной, которую раньше, по всему видать, использовали в качестве клумбы.
   Карташ мог снять противника в любой момент. Одна беда - ствол без глушителя. И стрельбой выдаст он себя второму духу с головой. А вот ежели экспроприированным в "мерседесе" ножичком...
   Соблазн был велик. И Алексей не устоял.
   Автомат он оставил у шины, опасаясь, что тот может предательски брякнуть, выдернул клинок из ножен. И пополз по-пластунски, сунув нож в зубы. Никакой дешевой киношной рисовки, господа! Будешь доставать нож за спиной часового - можешь запросто выдать себя лишним звуком, оставишь нож в руке случайно скребанешь им по песку или камню, и выйдет опять все тот же лишний звук.
   Он полз и без конца прокручивал, как пленку с полюбившейся песней, одно из полевых занятий, на которые их гоняли в училище. Тогда особо вумные курсанты спрашивали у сержанта-десантника, проводившего, как сейчас бы выразились, мастер-класс по рукопашной: зачем, мол, вэвэшникам навыки ножевого боя, приемы снятия часовых и прочие фронтовые премудрости? На что сержант-хохол отвечал: "Краина скаже - зараз зминышь дротву на окопы. Ось и зрозумий науку, щоб не помэрты". А вишь ты, пригодилось учение.
   Два метра.