ту ее. На втором часу езды начинает ныть спина, хочется поменять позу, а как ее поменяешь? Хочется откинуться, прислониться, но куда тут откинешься, к чему прислонишься? К горбу?
   Так ведь он маленький и нетвердый. Солнце жарит как ненормальное, обливаешься потом, понятное дело, очень скоро натираешь мозоли на заднице и на внутренней поверхности бедер. И думаешь только об одном: о прохладном душе.
   Да, звучал в ушах у Карташа знаменитый джазовый стандарт "Караван", но - с интонациями траурного марша.
   Маша попробовала на одной из остановок взвыть.
   Куда, мол, завез, я не могу больше, я же все-таки женщина, это все твои дурацкие затеи! И в таком духе. Карташ отнесся к этому ее взбрыку философически - что поделаешь, женщина, пусть и далеко не худшая из их легиона, все-таки остается женщиной. А женщине необходимо выплескивать эмоции вовне. Не держат они эмоции в себе, потому, кстати, и живут дольше. Ну, а объект для обвинения во всех смертных грехах у слабого пола был, есть и будет всегда один - мужчина. Он, подлец, виновен в том, что моя молодость прошла безвозвратно, и в потеплении климата, и в озоновых дырах он, все он.
   До крайности лень было Карташу заниматься лечением женских хворей, будь то радикальная терапия вроде пощечин и крепких слов или терапия щадящая, исповедующая путь уговоров: "Ну пойми же, милая, все равно ничего изменить нельзя, ради какой такой пользы, скажи-ответь, ты треплешь себе нервы". Но пришлось бы. И как же несказанно обрадовался Алексей, когда роль невропатолога взвалила на себя Джумагуль. Туркменка подсела к русской девушке, нашла какие-то слова, погладила по голове, прикрикнула - короче говоря, успокоила-таки. "За это, - дал себе клятвенное обещание Алексей, - отблагодарю туркменочку, когда придумаю как. Платиновым самородком, письменной