старлею. В том смысле, что шаха Гриневский, в отличие от Карташа, к телохранительским пистолетам подпустил, но и не пристрелил, как падлу. Так что Алексей скоренько выдрал из ладони бородача в английской портупее девяносто вторую "беретту", модель "Ф" на пятнадцать патронов. А что, классный шпалер перепал! Из жесткого неподатливого кармашка на кобуре он выхватил запасную обойму, тут же на бегу вставил ее, выщелкнув старую. Кто знает, сколько раз успел нажать на курок бородач, может, и все пятнадцать...
   А Гриневский не подпускал к бесхозному оружию не только шаха. Та самая флейтисточка попробовала было подобраться к снайперскому винтарю, валяющемуся рядом с блондином, но дважды у ее ног дзенькнули пули, и она отступилась.
   Алексей преследовал шаха. Но преследовал гораздо медленнее, чем мог бы. Как ни странно, Карташ опасался простоты. Потому что стань все просто, то есть бухнись шах на колени, начни просить пощады или просто молиться, вот так взять да за здорово живешь пристрелить несопротивляющегося человека - это, знаете ли, не всякий... Распаляй не распаляй себя, что этот моджахед гонит наркоту, губит наших детей, на их смертях делает деньги, что во имя спасения близкого человека можно... и так далее, а палец может просто-напросто закостенеть на курке, и не сдвинешь, как ни пытайся. Карташ боялся в себе потомственного офицера, генов деда и отца с их понятием чести, засевшим в подкорке. Одно дело грохнуть вражину в бою, во имя идеи или WTW. реально спасаешь близкого человека, и совсем другое - когда условия спасения близких и самого себя опосредованы и ты фактически исполняешь малопочтенную роль палача. Таким образом, мы имеем еще один психологический барьер, который надо сломать или перехитрить.
   Короче, Алексей, отставая, давал шаху возможность добраться до своей одежды.