ствовали черная и красная икра в плошках с воткнутыми в зернистую массу ложками.
   - Похоже на съезд компартии, - сказал Гриневский, кивнув в сторону экрана.
   По телевизору показывали зал тысячи на три зрителей, которые стоя аплодировали кому-то, рук не жалея. Потом картинка сменилась: на трибуне распинался круглолицый оратор, который то и дело прикладывал ладонь к груди, кланялся и поворачивался к сидящему в первом ряду президиума Его Превосходительству Ниязову. В общем, ни дать ни взять, очередное историческое заседание очередного судьбоносного Пленума ЦК КПСС... А потом замелькали новые кадры, и стало ясно, что всем пленумам вместе взятым далеко до происходящего: все тот же круглолицый оратор, только теперь не на трибуне, а в зале, к которому вполне применим эпитет "тронный", ступал, едва не маршируя, по красно-желтой ковровой дорожке, пока не добрался до стоящего на специальном коврике президента Ниязова. Президент что-то сказал ему, барственно похлопал по плечу и повесил на шею золотую цепь. Облагодетельствованный немедля упал на колени, принялся целовать ноги и руки Туркменбаши. Экран на несколько секунд закрыла заставка на туркменском и русском языках - информационная программа "Ватан".
   - Скорее похоже на конкурс придворных льстецов с раздачей слонов за лучшую лесть, - сказал Карташ. Восточные сказки живы. Я не удивлюсь, если узнаю, что Туркменбаши, как Гарун-аль-Рашид, изменяя внешность, иногда по ночам покидает дворец и бродит по Ашхабаду. Подслушивает, что думают о нем его подданные.
   - Ты лучше скажи, чему ты удивишься! - раздраженно бросила Маша от окна. - Если что-то случится со мной, тебя это не удивит точно!
   Эт-то уже, пожалуй, перебор. Мы, конечно, понимаем - длинный тяжелый путь, переживания, треволнения и все такое. Кого хошь подкосит и измотает.