ложечкой: это явственно был не простой опер или, скажем, следак из прокуратуры. Эта была рыбка покрупнее. Белая акула, не меньше, совсем как давешняя из телевизора, но, в отличие от той, со взглядом умным и пронизывающем насквозь, от которого не то что мороз по коже, а возникает прямо-таки непреодолимое желание свернуться калачиком и накрыться одеялом с головой.
   - Стало быть, не было вас на площади Огуз-хана, не было - и все... - развел он руками.
   - А вот и оглашение приговора... - пробормотал Гриневский.
   Дядька шагнул в комнату, рывком отодвинул стул от стола, сел по-хозяйски, поддернув брюки, бросил на столешницу кожаную папку. Сказал устало, ни на кого не глядя:
   - Садитесь, соколы, садитесь, не в суде. Разговор у нас недолгий, но лучше мы будем беседовать сидя. Как свои. Барышня, миль пардон, но вы тоже извольте-ка присесть. Не люблю, понимаете ли, когда над душой стоят... Тем более дама.
   Разместились. Карташ и Маша сели на постель, Гриневский опустился обратно в кресло перед телевизором. Маша взяла Алексея за руку, крепко сжала. Пальцы ее были холодными.
   Меж тем викинг распахнул папку и вперился в верхний лист с таким вниманием, будто видел материалы впервые. Несколько секунд не происходило ничего, даже казалось, что слышно, как мелко дрожит оконное стекло. Все молчали.
   Наконец дядька проговорил:
   - Итак, что мы имеем? Алексей Карташ, тридцать три года, старший лейтенант внутренних войск, последнее место службы - исправительно-трудового учреждения номер
  ***
  
  , числится пропавшим без вести с двадцать седьмого июля сего года.
   Заключенный Петр Гриневский, тридцать шесть лет, погоняло Таксист, последнее место отсидки - все то же исправительно-трудовое учреждение номер
  ***
  
  , находится в розыске с двадцать седьмого июля сего года...