кажу, ее там наворочено. Три
  ряда, в высоту метра полтора. Типа как на линии этого, который финн,
  Манеберга, все так же было опутано...
   - Маннергейма. Ну? Что дальше?
   - Один черт, все равно жиды и тот, и этот...
   Дальше думаю, как быть. С дерева на дерево перемахнуть, как белка,
  или сухостоя навалить побольше и перебраться по нему, как по мосткам?
   Как-то не в любовь, в топи-то рыло совать. Да и боязно, а вдруг
  звоночки электронные какие пойдут. Лучше уж вовсе не соваться. Ну-ка,
  думаю, пройдусь вдоль, погляжу, что и как. И в натуре. Прошел я где-то с
  километр и вижу там дерево упамши. Здоровенную сосну, видать, ветром
  завалило, и аккурат на колючку, она и придавила эту заразу, переходи по
  ней туда, как по асфальту. Самому боязно, все рассказки про эти места
  всплыли, как говно в проруби...
   Показалось это Карташу или нет, будто легко хрустнул сучок под
  чьей-то ногой? Он резко поднял руку, делая Егору знак замолчать.
  Прислушался... Нет, кроме глухого шума, доносившегося из пармского
  салуна, да обычных поселковых звуков вроде далекого собачьего лая,
  чьей-то пьяной песни и стука топора ничего не слышно. Ну да Дорофеев и
  сам охотник, лучше его, московского залетного гостя, должен слышать в
  ночи, а раз молчит, значит, в самом деле показалось...
   - Ты потише, Егор, - на всякий случай предупредил Карташ.
   - Да я ж вроде и не громко... Ну так вот, ты слушай дальше. Значит,
  пробрался туды, к болоту то есть. Полторы суток по ним, окаянным,
  петлял, пока вышел к кряжу. Чуть не потоп. А уж дальше по кряжу до
  самого до острова. Ночью шел, днем отлеживался, чтоб не засекли. Ну, и
  дополз. Остров как остров, но тоже колючкой опутан, что твоя не скажу
  что. А если б не колючка, то ничего