олне можно было назвать супружеским. За год, что длится
  их связь, ушли водой в песок страсть, пылкие объятия и нежный шепот. Уже
  не повторялись бурные, скопированные из "9,5 недель" сцены на пороге
  избы, они уже не терзали друг друга любовью до утра, уже не стремились
  каждую ночь превратить в незабываемый праздник. Они оба не относились к
  молодым романтичным и пылким особам, поэтому не воспринимали
  естественный ход вещей как трагедию, не закатывали по этому поводу сцен
  и не разрывали отношения. Они продолжали встречаться и ценили то, что
  есть.
   Электрический будильник, тикающий на специальной короткой полочке над
  кроватью, показывал без пятнадцати десять вечера. По пармским
  представлениям насчет что такое поздно, что такое рано - очень поздний
  вечер.
   После десяти по поселку шатались только пьяные и влюбленные, да
  вокруг "Огонька" вилась какая-никакая жизнь.
   Карташ потянулся к прикроватной тумбочке, взял сигарету, прикурил,
  отдал Нине. Потом закурил сам. Пепельницу поместил на простыню между
  девушкой и собой. Как кинжал в рыцарских романах.
   Какое-то время молча дымили, отдыхая после любовных игр, ожидая, пока
  сердца с ускоренного ритма вернутся к обычному.
   Нинка затушила в пепельнице окурок, по-кошачьи потянулась крепким
  телом тридцатилетней женщины. Лукаво скосила глаза на соседа по кровати.
   - Ну что, понравилась лялька? Запал, небось?
   - Ты о чем? - спросил Карташ. Хотя уже сообразил что, вернее кого,
  имеет в виду Нинка.
   - О биксе, которую ты встречал на вокзале.
   - Дяревня, - усмехнулся старший лейтенант. - Пернуть нельзя, чтобы об
  этом не зашушукались в каждой избе.
   - Пора бы уж отвыкнуть от Москвы. Кстати, перед девочкой-то козырнул
  своей столицей?
   Она хоть и шантарская,