наученный богатым предшествующим опытом,
  вяло отругивался. "А ведь это уже не притворство, - подумал он, разобрав в
  общих чертах содержание разговора. - Всерьез беднягу чехвостит..."
   Заслышав близкие шаги, он отпрянул от окна, уселся на шаткий табурет.
  Вошедший, еврей средних лет, одетый обыкновенным мещанином, еще хранил на
  лице целую гамму чувств, вызванных оживленной беседой во дворе. И бросил
  сварливо, еще не остывши:
   - Ну и что вы себе сидите? Пойдемте уже! - Оглянулся на дверь:
   - Вот дура баба, чтобы ей повылазило и назад не влезло... Мотка о доме не
  думает. Мотка о детях не думает... А как иначе, если иначе и денег не
  получишь? Вот деньги ей нравятся, да уж, а все остальное не нравится,
  изволите видеть...
   - Да, я понял, - сказал Сабинин. - Все слышал...
   На лице собеседника отразилась пугливая подозрительность:
   - Интересно, как пан понял? Пан что, знает жаргон ? Пан что-то не похож на еврея... Или пан еще скажет, что и
  гебрайский разбирает?
   - Чего нет, того нет, - сказал Сабинин. - Просто немецкий знаю неплохо,
  вот и понял...
   - Ай, понятно... Скажу по секрету, гебрайского я и сам не знаю, что я вам
  - раввин? Пойдемте, они там ждут уже...
   Они вышли за калитку и двинулись по узкой грязной улочке, столь кривой,
  будто строившие здесь дома заранее пылали ненавистью к прямым линиям.
  Улочка, конечно, была немощеная - как и все остальные "прошпекты" этого
  заштатного городишки юго-западного края, даже те, что в