ления войти, последовал оному.
   В тесном номере у стола восседал молодой человек, одетый с нескрываемой
  претензией на щегольство, довольно, впрочем, напрасной. Костюм, сразу видно,
  был обязан появлением на свет не самому лучшему портному, сверкавший в
  галстучной булавке брильянт был чересчур велик для настоящего (да булавка к
  тому же была воткнута прямо в галстучный узел, что считалось дурным тоном),
  а толстенная золотая цепочка поперек жилета что-то уж чересчур сильно
  сверкала для настоящего золота.
   Завидев Сабинина, молодой человек проворно вскочил (причем под пиджаком у
  него при резком движении явственно обозначился револьвер) и распахнул
  объятия так, словно они оба были злодейски разлученными при рождении и
  встретившимися спустя годы родными братьями:
   - Ну наконец-то, наконец-то! Знали бы вы, как мы истомились ожиданиями...
  Опять-таки - филеры, жандармы и прочие мерзости российского бытия...
  Садитесь же, прошу вас! Не угодно ли бокал шампанского? Контрабанда из
  Парижа!
   Отпив глоток, Сабинин внутренне содрогнулся - жидкость сия была даже
  мерзостнее той, которой угощал своих гостей Карандышев, но не показал вида.
  Однако допить до донышка оказалось свыше его сил, и он насколько мог
  непринужденнее поставил бокал на стол. Усмехнулся:
   - Если вы так истомились, милейший...
   - Яков. Но для вас - просто Яша, какие, к лешему, церемонии!
   - Если вы так истомились, милейший Яша, зачем понадобилось весь день
  таскать