ся. Я не монархист.., пожалуй что, уже не монархист. Маньчжурия из
  меня, как из многих, вышибла немало иллюзий и утопий. Это ведь поражение,
  позорнейшее. Первую в этом столетии настоящую войну мы профукали с треском и
  позором, чего с российской армией да-авненько не случалось... И от кого? От
  желтых макак... - Он вздохнул, закурил, взял себя в руки. - Ну, не стану
  досаждать вам нравственными терзаниями обычного офицерика, вы ведь,
  простите, не господин Куприн... Да и я не Ромашов. Вы попросту попробуйте
  ярко и подробно представить себе, как сидите в офицерском собрании, где вам,
  в точности по Куприну, уже не дают водки по причине погрязания в долгах. И
  не забудьте при этом, что за спиной у вас грязь и кровь и маньчжурский
  позор... И перед вами восседает жирная харя с прилипшей к двойному
  подбородку икрой, нахальная физиономия тыловой крысы, чьи карманы набиты
  мятыми кредитками уворованных казенных сумм... И все бы ничего, но эта рожа
  начинает кривляться и глумиться, не выбирая слов, упрекает тебя в глупой
  непрактичности, неумении жить, насмехается над твоими боевыми орденами, не
  имеющими материального эквивалента, над твоим потертым кителем, наконец,
  тычет тебе в лицо пук мятых бумажек и великодушно предлагает подарить на
  бедность сотенку-другую... Это нужно видеть, пережить, подвергнуться такому
  унижению самолично...
   - И тогда вы...
   - Вот именно, - жестко усмехнулся Сабинин. - И тогда - я... Я - призовой
  стрелок, не сочтите