а оказался настолько прав... Точнее, настолько будничен в
  описаниях.
   - Ремесло-то выгодное, Грицько? - спросил он, чтобы только нарушить
  долгое, ставшее неловким молчание.
   Грицько мельком бросил на него равнодушный взгляд, ухмыльнулся - из-под
  усов показались крепкие желтые зубы:
   - Эге ж. Не голодуемо. Смотря по удаче все...
   - Слушай-ка... А этот твой дружок Яша за нами жандармов не пошлет?
  Чересчур уж легкомысленный субъект...
   Грицько засмеялся:
   - Не волнуйтесь, пане. Воны, те а-нар-хыс-ты, - в его голосе
  проскользнуло явственное презрение, - нас дуже боятся. Знают, бисовы души:
  чуть шо, мы им косточки переломаемо. Пан как в воду смотрел: легкий мыслью
  народец. Ой, легкий... Кричат, шумят, книжки мусолят, анархыю ту клятую
  придумалы. Через кордон опять же повадились шмузгать. А яка ж, прошу пана,
  анархыя, тэорыя эта ихняя, в нашем деле потребна? И деды наши, и отцы
  ремесло правили без этих самых тэорый... И жили справно. Нет, им непременно
  подавай тэорыю с анархыей... Одно слово - баре, прости господи... Щоб воны
  на дым изошлы... Щоб им ни дна, ни покрышки...
   - И мне, выходит, тоже? Я ведь тоже, строго говоря, барин...
   - Що вы таке говорите, пан? - серьезно сказал Грицько. - Баре - это те,
  кто с жиру бесится, а вы - чоловик серьезный. Официэр, сразу видно. Я ж
  служил в войске, понимаю такие дела, пана официэра узнаю вмиг. Ой, добже пан
  Яшу тогда напужал! А как же ж, ведаем, Яша сам по легкости