нулась широкая железная
  дверь. Запах сразу стал сильнее, душно-сладковатым.
   И правда, мы не в Чикаго, где каждому усопшему полагается отдельная
  ячейка, откуда его выдвигают примороженного должным образом... Здесь все
  было совершенно по-советски как в магазине или в автобусе, битком... Комната
  пять на шесть, стеллажи по стенам, а на стеллажах - бледно-восковые трупы
  друг на друге, в три этажа, как минтай в ящике, право слово. И от этого
  последнего, посмертного унижения они даже не выглядели бывшими людьми -
  нелепые куклы, манекены в подсобке. У того, что лежал ближе всех, сверху, от
  паха до глотки бугрился толстый шов в палец высотой, небрежно зашитый
  большими стежками.
   От этого Данила и замутило - сами по себе покойники его особо не
  волновали, они ведь только пустая оболочка, покинутая душой, но при одной
  мысли, что и тебя в свое время кинут на чье-то брюхо и будете вы все лежать
  грудой, хотелось блевать и неудержимо.
   Но он справился с собой, глядя на железный стол посередине. Медленно
  подошел вплотную.
   - Вы его знаете? - спросил Клебанов сухим профессиональным ш„потом.
   - Конечно, - сказал Данил, - Не далее как вчера виделись... Пишите. Ивлев
  Вадим Степанович, шестьдесят третьего года рождения, заведующий
  вычислительным центром АО "Интеркрайт"... - он обернулся, но в руках у
  старлея ничего не увидел. - А протокол?
   - Родные у него есть? Здесь, в городе?
   - Жена, - сказал Данил. - С полгода