тереть глаза руками, и оттого оклемался быстрее остальных. Обнаружил, что
  стоит на полпути от барака к аппельплацу, метрах в пяти позади перхают,
  плачут, шатаясь и слепо тыкаясь в стороны, соседи по бараку, одним махом
  заброшенные, как и он, в какой-то невозможный кошмар. На секунду мелькнула
  шизофреническая мысль, вызванная, надо полагать, тем, что он до сих пор не
  очнулся окончательно. Показалось вдруг, что грянула неведомая,
  фантастическая катастрофа, время лопнуло, как в импортном ужастике, как-то
  не так его замкнуло, и они все провалились в прошлое, в самый что ни на есть
  настоящий концлагерь, вокруг орут и хлещут дубинками взаправдашние
  эсэсовцы... Мысль эта пронзила его столь леденящим ужасом, что тело на миг
  показалось деревянным, чужим. Но сзади уже набегал верзила с занесенной
  дубинкой, и Вадим, не пытаясь больше думать и анализировать, метнулся
  вперед, к аппельплацу. Следом с матами гнали остальных.
   Мотая головой, стряхивая последние обильные слезы, он все же не на шутку
  обрадовался, обнаружив, что вокруг все так и осталось прежнее - знакомый
  аппельплац, подновленная трибунка, бараки, сосны, проволока...
   На плацу висела та же жуткая матерщина - и обитатели двух других мужских
  бараков, и все женщины уже были тут, точно так же, как давеча Вадим,
  бестолково шарахались туда-сюда с отупевшими от ужаса лицами, а рослые
  эсэсовцы равняли строй пинками и взмахами дубинок, слышались противные,
  глухие