хие удары резиновых палок по живому, и погода, что ужаснее всего, стояла
  солнечная, прекраснейшая...
   Происходящее просто-напросто не умещалось во взбудораженном сознании - а
  вот думать нормально как раз было и некогда. Казалось, весь .окружающий мир
  состоит из матерящихся черных фигур, вокруг порхал тяжелый вихрь дубинок,
  ударявших всякий раз в самый неподходящий момент.
   Басистый собачий лай, суета, ругань...
   И вдруг, неким волшебством, все успокоилось, угомонилось, обрело
  жутковатый порядок. Оказалось, двойные шеренги уже выстроились на плацу,
  каждый стоял на своем месте, как вбитый в стенку гвоздь, приутих гам, улегся
  вихрь дубинок - только там и сям, справа, слева, сзади еще перхали, фыркали,
  отплевывались.
   - Ауф штейн! Ауфштейн, швайне!
   Наконец, шеренги застыли в предписанной неподвижности. Вадим, не
  поворачивая головы, стрелял глазами туда-сюда, пытаясь разглядеть все сразу.
  Картина была новая, небывалая, во всех смыслах неприятная. Мельком он
  зацепил взглядом смертельно испуганную мордашку супруги, но такие мелочи
  сейчас не интересовали. Лицом к заключенным, спиной к трибунке вытянулась
  цепочка эсэсовцев - не меньше десятка, рукава засучены по локоть, почти
  сплошь новые морды, не считая Вилли и Ганса-Чубайса, скалившегося шире всех.
  Исчезли прежние "шмайсеры" - раздобытые на какой-то киностудии, пригодные
  исключительно для пальбы холостыми - черномундирники, приняв позы из
  ковбойских фильмов, держали напоказ