з ружья-помповушки, а один красовался с
  коротким автоматом, новеньким на вид. Исчезли "вальтеры" и "парабеллумы",
  купленные опять-таки на киностудии,- из расстегнутых кобур торчали светлые и
  темные рукоятки газовых "Айсбергов", на запястье у каждого охранника висела
  длинная черная дубинка. Крайний слева держал на толстом плетеном поводке
  огромную кавказскую овчарку, ярко-рыжую, прямо-таки чудовищных габаритов,
  пес хрипел и таращился на шеренгу так, что оказавшемуся в первом ряду Вадиму
  стало не по себе - еще более муторно, если это только возможно.
   Там же, слева, чуть отступив от собаки, служившей своего рода шлагбаумом
  меж эсэсовцами и этой троицей, стояли Василюк и еще двое - в прежних
  полосатых балахонах, но с такими же газовиками на поясе, с дубинками в
  руках. У каждого из троих на рукаве красовалась широкая белая повязка, где
  крупными черными буквами изображено непонятное слово "САРО".
   "Тьфу ты, черт!" - вдруг сообразил Вадим, ощутив совершенно неуместную в
  данный момент гордость за свою сообразительность. Это совсем не по-русски,
  это латинский шрифт. Никакое это не "саро", это "капо". Что ж, логично...
   Вот только физиономии новоявленных капо категорически не нравились -
  выглядели еще недружелюбнее и гнуснее, чем морды незнакомых охранников,
  отнюдь не лучившиеся любовью к человечеству и гуманизмом...
   - Смирна, твари! Равнение на герра коменданта! - раздался чей-то вопль.
   Слава богу, хоть комендант остался прежним - утешение,