и отвлекаться на "обзоры музыкальной жизни
  Шантарска" (как утверждали знатоки, причастность Вовы к музыке ограничилась
  тем, что лет двадцать назад он единожды побывал конферансье на концерте
  заезжего саксофониста).
   Увы, Василюк участия в кулинарной дискуссии не принимал по простейшей
  причине: с первого дня появления в концлагере старательно задирал нос и
  сторонился соседей по бараку, полагая себя чем-то вроде белого сагиба среди
  туземцев. Браток, человек простодушный и, в общем, бесхитростный, даже
  предлагал устроить задаваке хорошую "темную", но его уговорили не
  связываться.
   Вот и сейчас скандальный репортер возлежал на толстом ковре пожелтевших
  палых иголок, словно Стенька Разин на историческом челне посреди не менее
  исторической картины, пускал вонючий майский дымок так, словно это был
  голландский "Кэпстен" из разноцветных жестяных баночек. Для полноты картины
  не хватало разве что персидской княжны под боком, но тут уж вступали в игру
  правила натуры - в интимной жизни Василюк как раз и играл роль персидской
  княжны. Что опять-таки нашло яркое отражение в его творчестве: если верить
  Вове, музыкальной звездой номер один всея Сибири представал в его обзорах
  некий шантарский бард, последние годы усиленно игравший при "персидской
  княжне" роль удалого казака. И наоборот, когда тишайший пианист Миша
  Файзенберг однажды не выдержал и отвесил хорошего пинка пытавшемуся ему
  отдаться Василюку, моментально превратился