еваемых, в разряд которых ищейка с Захарьевской[7]
  заносила каждого, кто был даже шапочно знаком с покойным Печенкиным или был
  упомянут в многостраничном доносе бизнесмена Пылкина, скончавшегося на
  несколько часов позже Саши-Носорога.
  
  Рвение Ирины Львовны Панаренко, в девичестве - Фиры Лейбовны Стукельман,
  было легко объяснимо. Майор милиции подошла к рубежу пенсионного возраста,
  оттрубив в ГУВД почти двадцать лет, и желала с блеском завершить свою
  карьеру, напоследок разоблачив самую масштабную банду в истории
  Санкт-Петербурга. Ей грезились благодарность от самого министра внутренних
  дел, орден, подполковничьи погоны, солидная денежная премия и уговоры
  коллег и начальства остаться на рабочем месте еще хотя бы на годик-другой.
  
  Панаренко-Стукельман ради удовлетворения собственных амбиций была готова
  пересажать по камерам половину населения северной столицы.
  
  Нефедко чурался подобного подхода к расследованию уголовных дел. Ему было
  гораздо ближе неспешное течение событий, обычно приводящее к тому, что
  потерпевшие сами отказывались от борьбы за собственные нарушенные права,
  переставали появляться в здании прокуратуры, и папки со следственными
  материалами покрывались пылью в углу кабинета. По истечение пары лет дела
  сами собой прекращались "за отсутствием состава преступления" или по
  очередной амнистии. В молодости Моисей Филимонович прошел стажировку