неожиданно глухо, с затаенным волнением.
   Внезапно он остановился и сказал:
   - Здесь!
   Он с размаху опустился на землю, потянув за руку Веру; она тоже села,
  до боли оцарапав себе колено о какую-то колючую ветку, и в то же мгновение
  он обнял ее и крепко прижал к себе.
   - Не надо... Толя! - прошептала Вера, слегка отталкивая его от себя.
   - Нет, надо, надо! - услышала она его хриплый голос. - Я устал от всего
  этого, пойми, устал. Ты или не любишь меня, или не веришь...
   - Нет, нет, я люблю, я верю, - беззвучно говорила Вера.
   Но он не слышал ее, да и она сама не слышала себя, ее сердце билось
  так, что заглушало все, все на свете; она ничего не видела перед собой и
  ничего не ощущала, ничего, кроме его рук, кроме его ладоней, кроме
  пальцев, которые, казалось, прикрывали теперь ее всю, каждый кусочек ее
  тела.
   Ей стало страшно. Но это был новый, доселе еще незнакомый страх,
  безотчетный, смешанный с приближением чего-то неотвратимого.
   - Толя, Толенька, подожди, подожди! - воскликнула она.
   И вдруг она почувствовала, что свободна. Еще мгновение назад ей
  казалось, что заключена в клетку, зажата в невидимых жарких стенах. А
  теперь стены точно упали, порыв холодного ветра обдал ее всю, с головы до
  ног...
   - Ну хорошо, - услышала она отчужденный голос Анатолия. - Хорошо. Пусть
  так. Отсюда и досюда. Все точно. Все размерено. Это и называется
  любовью...
   Он был по-прежнему здесь, рядом,