ому и колоссальному, как и все начинания фюрера", но
  поинтересовался, как следует в дальнейшем объяснять некоторое неизбежное
  противоречие между этим планом и Гаагской конвенцией.
   Гитлер передернул плечами и ответил, что Россия в конвенции участия не
  принимает и, следовательно, не имеет никаких прав в этой связи.
   Это была ложь, потому что все, кто был мало-мальски знаком с
  международным правом, знали, что еще в 1918 году Советское правительство в
  официальном документе, подписанном Лениным, признало все женевские и
  гаагские конвенции. Но никто из присутствующих не промолвил об этом ни
  слова. Только Геббельс с места иронически заметил, что при наличии
  министерства пропаганды штабу сухопутных войск вряд ли следует отягощать
  свою деятельность заботами, не имеющими к нему прямого отношения.
   Затем снова заговорил Гитлер. Он объявил, что с началом операции на
  Востоке необходимо ограничить функцию немецких военно-полевых судов.
  Отныне все действия немецких военнослужащих, которые в иных условиях могли
  бы считаться незаконными, не подлежат рассмотрению в этих судах.
  Деятельность военно-полевых судов должна сводиться к поддержанию
  дисциплины и безопасности немецких вооруженных сил, и только. Если любой
  русский так или иначе угрожает этой безопасности, то только дурак может
  настаивать на судебной процедуре. Этот русский должен быть попросту
  доставлен к немецкому офицеру,