молчаливой
  экзальтации при первых же обращенных к нему словах, его поразительной
  восприимчивости к туманно-мистическим проповедям, которыми время от
  времени разражался фюрер.
   В страстной просьбе отправить его на фронт, скорее мольбе, с которой
  Данвиц обратился к Гитлеру, он увидел знамение времени. Он хотел видеть
  свою армию состоящей именно из таких людей, как Данвиц. Отправляя этого
  офицера на фронт, Гитлер совершал как бы символический акт - он посылал
  туда частицу самого себя, ничтожную, но все же частицу.
   ...Он пристальным, впивающимся взором оглядел одетого уже в
  военно-полевую форму Данвица, когда тот застыл на пороге его кабинета,
  выбросив вперед руку.
   - Итак, ты едешь, Данвиц? - торжественно произнес Гитлер.
   - Да, мой фюрер, - мгновенно перенимая интонации Гитлера, с той же
  мрачной торжественностью в голосе ответил Данвиц. - Я явился, чтобы
  проститься.
   Он резко опустил руку, но все еще стоял неподвижно.
   Гитлер медленно встал и подошел к Данвицу.
   - Что бы ты хотел услышать от меня на прощание? - спросил Гитлер.
   - Только одно слово, мой фюрер: "Иди".
   - Ты услышишь больше, чем одно слово.
   В течение недавних трех часов Гитлер был вынужден слушать сухие,
  лишенные воображения речи генералов и сам тогда играл только одну из своих
  излюбленных ролей - роль полководца, Цезаря, Наполеона и Мольтке,
  соединенных вместе, - его слова были категоричными,