ичкой по поверхности
  табака, закурил и сказал:
   - Подобную директиву надо считать... преждевременной. Подготовьте
  другую, более короткую. Смысл должен заключаться в том, что в ночь на
  двадцать второе июня на границе могут произойти провокации. К ним надо
  быть готовыми, но на них... - Он сделал паузу и, махнув рукой с зажатой в
  ней трубкой, точно отбрасывая что-то невидимое, повторил: - Но на них не
  следует поддаваться.
  
  
   Сталин по-прежнему молчал. Молчал и генерал на другом конце провода, до
  боли в руке стискивая прижатую к уху телефонную трубку аппарата
  кремлевской "вертушки", а перед глазами его стояло все то, что произошло
  двенадцать часов назад в кремлевском кабинете Сталина.
   "О чем он сейчас думает, о чем?!" - нетерпеливо хотел понять,
  догадаться генерал.
   А Сталин сидел на превращенной в кровать софе, навалившись на
  телефонный столик, полуодетый, чувствуя, что какая-то огромная тяжесть
  придавливает его все ниже и ниже к земле. Он опустил на стол телефонную
  трубку, но по-прежнему держал ее зажатой в руке. И перед ним стояла та же
  картина, что привлекала к себе мысленный взор и того человека, который
  сейчас, прижимая к уху телефонную трубку с чувством огромной тревоги,
  недоуменно думал: почему молчит Сталин? Да, они видели в эти мгновения
  друг друга, видели такими, какими стояли друг против друга двенадцать
  часов тому назад, во время последней встречи.
   Но