лишенным
  интонаций голосом. Но каждый, кому часто приходилось слышать Сталина, мог
  сейчас уловить в его тоне какие-то новые, немыслимые ранее, словно бы
  просящие нотки.
   И от этого в комнате стало еще тревожнее.
   А Сталин ждал ответа. Он вопросительно смотрел на военных, чуть откинув
  голову и несколько выдвинув подбородок; его рука с зажатой трубкой,
  подобно стрелке часов описывающая плавные полуобороты, застыла в воздухе.
   И все, кто находился сейчас в этой большой комнате, - те, кто сидел за
  столом, и особенно эти двое военных - один сухощавый, с маршальскими
  звездами на петлицах и другой приземистый, квадратный, с массивной головой
  и тяжелым подбородком генерал армии, - почувствовали, что не было сейчас у
  Сталина большего желания, чем получить утвердительный ответ.
   Случайно или намеренно, но, ожидая ответа, Сталин остановил свой взгляд
  именно на генерале, и тот понял, что отвечать придется ему.
   Генерал хорошо знал, что нередко люди давали этому невысокому человеку
  в серой, наглухо застегнутой куртке и в мягких сапогах, делающих его шаги
  неслышными, именно те ответы, которые, как они безошибочно догадывались,
  он и хотел слышать.
   И может быть, под влиянием этого горького чувства генерал ответил
  громче, резче и прямолинейнее, чем намеревался:
   - Какая же это может быть провокация, товарищ Сталин? Ведь на наши
  города бомбы падают!
   Сталин сделал нетерпеливое движение рукой и недовольно сказал: