акт... Но разве он не дал нам
  возможности почти два года жить в мире, когда в Европе уже полыхала война?
  Разве мы не сумели далеко отодвинуть наши границы? И разве это был пакт
  покорности? Нет, мы зорко следили за происками врага. Когда было надо, мы
  не боялись говорить с ним голосом великой державы. Разве Молотов поехал в
  Берлин как проситель?..
   Так почему же, несмотря на все принятые меры, немецкий удар все же
  застал нас врасплох? Почему? - с яростью, с горечью, с болью мысленно
  спрашивал себя Сталин. - Допустили ли мы какой-то роковой просчет или мне
  не в чем упрекнуть себя?.."
   И он не находил ответа на этот неумолимый вопрос. В те дни он не мог
  найти его, ибо этого человека отличали не только сила воли, огромный
  политический опыт, ум и преданность делу коммунизма, но и другие черты,
  логически, казалось, несовместимые с первыми: с каждым годом укреплявшаяся
  вера в свою непогрешимость, подозрительность и неоправданная жестокость -
  не просто жесткость, необходимая в борьбе с врагами революции, а именно
  жестокость, с которой он так часто бил и по своим...
   Нет, не в том заключалось дело, что к войне не готовились, - все
  последние годы, месяцы заботы об армии были главными заботами партии, ЦК,
  правительства. Ей старались дать максимум того, что могла произвести
  только что созданная социалистическая индустрия.
   И конечно, не в пакте с Гитлером заключался сталинский просчет, - этот
  непрочный