едовать и Звягинцев.
   И еще несколько минут назад закономерность именно такого выступления не
  вызывала у него никаких сомнений. В течение многих лет Звягинцев привык к
  тому, что независимо от реального положения дел, о котором военные нередко
  откровенно говорили между собой и на своих служебных совещаниях, в основе
  всех выступлений перед людьми гражданскими лежал неизменный план-конспект:
  необходима бдительность, надо держать порох сухим, однако на любой удар
  врага мы ответим тройным ударом и будем бить противника на его собственной
  территории.
   Такова была схема, и Звягинцев, независимо от своих размышлений, считал
  ее естественной и как бы само собой разумеющейся.
   И тем не менее в тот самый момент, когда ему предстояло начать говорить
  именно по этой схеме, он вдруг понял, что не может произнести привычные
  слова. Не может потому, что с особой силой ощутил, что стоит сейчас перед
  Партией, что на него с тревогой и ожиданием смотрят люди, которые избраны
  сотнями тысяч коммунистов, и любая попытка скрыть от них истинное
  положение дел была бы бесчестной, преступной.
   В комнате уже послышался недоуменный шумок. Васнецов, еще выше
  приподняв брови, теперь уже с выражением явного удивления и недовольства
  глядел на Звягинцева, когда тот неожиданно для всех и прежде всего для
  самого себя сказал:
   - Товарищи, я только что вернулся с границы. Положение крайне
  серьезное...
   Мгновенно снова наступила тишина.