. Все взгляды были неотрывно обращены к
  Звягинцеву. Внимательно смотрел на него и Васнецов, но в выражении его
  лица была теперь настороженность, тревожное ожидание.
   Звягинцев, казалось, не замечал всего этого. Им полностью овладело то
  же самое чувство, какое он испытал тогда, почти полтора года назад, когда
  стоял на кремлевской трибуне и, не думая ни о чем - ни о впечатлении,
  которое сможет произвести его речь на собравшихся, ни о своей дальнейшей
  судьбе - и на какой-то момент забыв даже о присутствии самого Сталина,
  взволнованно и торопливо говорил о том, что наболело, то, что он должен
  был сказать, несмотря ни на что.
   И вот теперь Звягинцев рассказал о том, что слышал от разведчика Тойво,
  подробно и ничего не утаивая, сообщил о степени готовности оборонительных
  сооружений и закончил предположением, что если немцы и задумали только
  провокацию, то тем не менее надо быть готовыми ко всему.
   Он окончил говорить так же неожиданно, как и начал, сел в оглядел
  присутствующих. Никто не шелохнулся. В тишине было слышно, как Васнецов
  тихо постукивает карандашом по стеклу, покрывавшему письменный стол.
   Звягинцев понял, что наговорил, кажется, лишнего, что его речь если и
  не шла вразрез с оглашенной Васнецовым телеграммой, то явно выходила за ее
  пределы.
   В ушах Звягинцева еще звучали его собственные, только что произнесенные
  слова, и только минутой позже до него как бы издалека донесся голос
  Васнецова.