с замиранием
  сердца переживает весь ужас возможного падения. Чаще всего Риббентропу
  удавалось заглушить это чувство настолько, чтобы не ощущать его вовсе. Но
  порой оно просыпалось, и тогда все его существо охватывал страх.
   То, что именно ему предстояло сделать историческое заявление советскому
  послу, наполняло все существо Риббентропа тщеславным ощущением собственной
  значительности. Если до сегодняшнего дня и могли быть какие-то сомнения
  насчет того, войдет ли он в мировую историю или будет навсегда заслонен
  огромной, мрачной тенью своего фюрера, то на рассвете завтрашнего дня все
  сомнения исчезнут. Думать об этом было для Риббентропа истинным
  наслаждением. Стоя перед огромным зеркалом в своей напоминавшей дамский
  будуар спальне, он мысленно произносил слова, которым завтра же вечером
  предстоит появиться на страницах всей мировой прессы, рядом с его
  портретом.
   Было приятно, радостно предвкушать это. Чтобы придать своим чувствам
  особую остроту, Риббентроп стал воспроизводить в памяти наиболее
  унизительные для себя эпизоды во время своих встреч с Молотовым. Как он
  страдал, как мучился оттого, что не мог, не имел права сказать этому
  человеку в пенсне, какое будущее ожидает его уже обреченную страну,
  объявить ей смертный приговор!
   Риббентроп ненавидел эту страну - ее необъятные пространства, равные
  десяткам Германий, ее таинственные, непроходимые леса, ее людей, уверенных
  в