в своей силе, которым он должен был льстиво улыбаться во время своего
  визита в Москву...
   И то, что теперь именно ему, Риббентропу, предстояло совершить
  исторического значения акт - объявить советскому послу, что война уже
  началась и нет такой силы, которая могла бы остановить лавину немецких
  войск, - делало его счастливым. Он предвкушал ту роль, которую ему
  предстояло сыграть на сцене истории.
   И все же... к этому чувству радости, гордости и злорадства
  примешивалось и нечто совсем иное - страх.
   Страх был свойствен отнюдь не только одному Риббентропу. Многие из
  нацистской партийной и военной верхушки испытывали страх перед будущим.
  Подобно Риббентропу, эти люди гнали от себя это чувство, глушили его
  воспоминаниями о прошлых победах, мыслями о непобедимости немецкой армии,
  об исторической миссии Германии. Но страх никогда не исчезал окончательно
  из их сознания. Это был страх игрока, делающего огромную ставку. И хотя
  игрок знает, что карты его крапленые, и потому уверен в выигрыше, он все
  же боится неудачи.
   Боится потому, что ставка огромна, потому, что она включает в себя не
  только все, чем владеет игрок, но и саму его жизнь. Ведь карты все же
  могут подвести, ведь всегда есть какая-то ничтожная возможность проигрыша,
  и тогда неотвратимо настанет час расплаты.
   Именно это чувство страха, пока еще смутное, безотчетное, и мешало
  сейчас Риббентропу целиком насладиться