в назначенный час.
  Садился за стол, величественный и мрачный. Медленно, опираясь обеими
  руками о полированную поверхность, вставал, воображая, как советский посол
  входит в широко раскрывшуюся перед ним дверь. Надменно, не подавая руки,
  кивал, предлагая послу сесть, и сам первым опускался в кресло. Снова и
  снова повторял слова, которые предстоит выслушать послу. И наконец, опять
  вставал, чтобы уже по всей форме вручить советскому представителю
  официальный меморандум - копию того документа, который в то же самое время
  Шулленбург передаст Молотову в Москве.
   Итак, казалось, все было продумано и отрепетировано заблаговременно, и
  у Риббентропа не было оснований беспокоиться за ход предстоящей церемонии.
  Та роль, к которой он готовился со вчерашнего дня, - нет, все последние
  годы! - будет сыграна им блестяще. И тем не менее, когда стрелки больших
  стоячих часов стали приближаться к трем, Риббентроп вновь ощутил то
  тошнотворное, сосущее чувство, которое называется страхом.
   Нет, он боялся не того, что может сбиться, смутиться и церемония будет
  испорчена. Он думал о другом. Ведь это ему, именно ему, предстоит стать
  тем человеком, который формально объявит войну России!.. И этого уже
  никогда не забудет мир. И уже никогда и ни при каких условиях ему,
  Риббентропу, не удастся отрицать, что этим человеком был именно он...
   Все последние месяцы он вожделенно ждал исторического момента. Горячо
  поддерживал