поддерживал все планы фюрера, касающиеся предстоящей войны с Россией. Да и
  сейчас, если можно было бы вот здесь, в тишине кабинета, без всяких
  свидетелей просто нажать кнопку и взорвать ту страну со всеми ее людьми,
  городами и селами, он, Риббентроп, сделал бы это с огромной радостью, не
  испытывая никаких чувств, хоть сколько-нибудь напоминающих угрызения
  совести.
   Угрызений совести Риббентроп не испытывал и теперь. Но страх,
  подсознательное опасение, что когда-нибудь может настать другой час и
  придется держать ответ, овладевали им все больше и больше.
   Пройдут годы, и переводчик Шмидт, наблюдавший за Риббентропом в
  последние минуты, предшествующие появлению советского посла, напишет, что
  никогда не видел своего шефа столь взволнованным, бегающим взад и вперед
  по огромному кабинету, точно попавший в клетку зверь...
  
  
   Даже отдаленно не догадывающийся о причине ночного вызова, уверенный,
  что поводом явились его собственные настойчивые просьбы, советский посол
  появился в кабинете Риббентропа ровно в три тридцать.
   Здороваясь, он протянул руку вставшему из-за стола министру. Этой
  возможности Риббентроп не предусмотрел и сделал несколько нерешительных,
  нервных движений, то чуть приподнимая, то опуская руку, прежде чем решился
  обменяться с послом коротким рукопожатием. Затем он величественно кивнул,
  приглашая посла сесть, и сам первым опустился в свое кресло. И хотя
  Риббентроп много