" и "контрмерах", ложь, которой не потрудились придать
  хотя бы отдаленное правдоподобие, поразила его не в меньшей степени.
   Риббентроп наконец умолк, встал и, взяв со стола заранее отпечатанный
  меморандум, театральным жестом вручил его послу.
   Посол тоже встал, медленно сложил бумагу вчетверо и, не читая, опустил
  ее в карман пиджака.
   Несколько секунд длилось молчание. Слышно было, как тяжело дышал
  Риббентроп. На кончике носа его висела крупная капля пота.
   Наконец овладев собой, посол холодно и внешне спокойно высказал
  сожаление по поводу событий, ответственность за которые целиком и
  полностью ложится на Германию. "Какая наглая агрессия! Вы еще пожалеете об
  этом..." - сказал посол. Свои последние слова он произнес, глядя прямо в
  глаза Риббентропу. Затем, едва кивнув, повернулся и медленно направился к
  двери.
   Но именно эти последние слова посла снова вызвали в Риббентропе прилив
  того знакомого чувства, с которым он так долго и тщетно боролся. Он нервно
  передернул плечами, совсем как Гитлер. Неожиданно для переводчика он
  вышел, почти выбежал из-за стола, догнал посла на полпути к двери и пошел
  рядом с ним, время от времени касаясь рукой рукава его пиджака. Он,
  видимо, хотел что-то сказать, но не находил слов.
   Так они дошли до двери - посол и то отстававший, то обгонявший его
  Риббентроп.
   И вдруг уже у самой двери Риббентроп снова придержал посла за рукав и
  едва внятно, сбивчивой