й скороговоркой сказал:
   - Сообщите туда... в Москву... Я... не хотел этого... я... уговаривал
  фюрера. Но...
   Последние слова он произнес в пустое пространство, потому что посол, не
  оборачиваясь и не замедляя шага, уже вышел из кабинета в сопровождении
  своего переводчика.
   Риббентроп растерянно потоптался у порога, повернулся и направился
  обратно к своему столу. По дороге он взглянул на часы. Было без двадцати
  минут четыре. Уже час и сорок минут прошло с начала войны, и не было той
  силы в мире, которая могла бы ее остановить.
   ...Риббентроп взглянул на все еще безмолвно стоящего у стены Шмидта,
  усмехнулся и сказал:
   - Жребий брошен!
   Он ждал, что переводчик что-то скажет в ответ, но тот молчал.
   - Передайте, чтобы через десять минут у меня собрался руководящий
  состав министерства, - раздраженно приказал Риббентроп и, когда Шмидт,
  поклонившись, направился к двери, крикнул ему вдогонку: - Нет, через
  двадцать минут!
   ...Ему нужны были эти двадцать минут, чтобы прийти в себя, успокоиться.
  Так убийца, вонзив нож в спину своей жертвы, смятенно ищет тихое, укромное
  место, где он мог бы перевести дыхание, смыть кровь с рук, убедиться, что
  ему ничто не грозит.
   Риббентроп открыл один из ящиков стола, вынул небольшое овальное,
  оправленное в серебро зеркало. Он всегда имел под рукой это зеркало, чтобы
  в необходимый момент убедиться, что находится в полной форме. Риббентроп
  был груб, напорист и в то