помнил, как почти два года назад, информируя в этом же
  кабинете своих ближайших сотрудников о только что заключенном
  германо-советском пакте, сослался на Бисмарка. Тогда он, Риббентроп, стоял
  у этого же окна и, широким жестом протягивая руку в сад, сказал: "Если бы
  покойный хозяин этого парка мог бы нас сейчас слышать, то его первыми
  словами были бы слова одобрения". В той своей речи он вообще не раз
  ссылался на Бисмарка... "Глупости!" - мысленно оборвал себя Риббентроп и
  отошел от окна. "Сейчас не девятнадцатый век. Большевистская Россия не
  имеет ничего общего с той, царской. А фюрер выше Бисмарка. Выше, выше!"
   Ему доставляло удовольствие повторять про себя эти слова. И не только
  потому, что они успокаивали его, укрепляли уверенность в успехе начавшейся
  кампании. Была и другая причина. Каждый раз, когда Риббентроп вызывал в
  своем воображении образ Бисмарка, он испытывал смешанное чувство
  восхищения и неприязни. Он был горд оттого, что руководит внешней
  политикой Германии, которая некогда являлась прерогативой самого
  "железного канцлера". И в то же время Риббентроп сознавал, что этот
  надменный и властный аристократ, высокомерный сноб, не пустил бы его,
  Риббентропа, человека без рода и племени, даже на порог своего кабинета.
   ...Шли минуты, и в его настроении происходил решительный перелом. Нет,
  у него не было причин волноваться. Немецкая армия непобедима.