ил Королев.
   - Слушай, товарищ секретарь, - сказал он, налегая грудью на край
  письменного стола, - я тебя еще комсомольцем знал. И речи твои не раз
  слыхал. И как ты Ленина Владимира Ильича цитировал, помню. Ну, а я насчет
  цитат не силен, только самого его, Ленина, не один раз слышал. Когда
  первые эшелоны социалистической армии на фронт уходили, он нам
  напутственное слово держал. Я еще темный тогда был, глупый, потом уж
  поумнел малость, только три слова из всей его речи тогда запомнил. Хочешь
  повторю? "Товарищи, приветствую в вашем лице героев-добровольцев..."
   Он умолк.
   - Я тебя понял, Максимыч, - тихо сказал Васнецов, - но мне кажется, что
  ты упускаешь из виду кое-что очень важное. Когда вы шли добровольцами на
  фронт, в стране, по существу, не было армии. А сейчас она есть. Самая
  сильная в мире, Иван Максимович! И я убежден, если и впрямь суждено быть
  войне, то...
   - Да не агитируй ты меня, Серега! Я в нашу армию не меньше твоего верю.
  Но ведь Гитлер-то не только армию нашу разбить желает. Он ведь народ,
  народ на колени поставить хочет, поставить, да так и оставить. На коленях!
   - Но этому не бывать! - воскликнул, ударяя ладонью по столу, Васнецов,
  и его слова прозвучали звонко, непреднамеренно, совсем по-юношески, точно
  и не от разума, а из глубины сердца.
   На мгновение добрая, почти ласковая улыбка появилась на сухощавом,
  морщинистом лице Королева, но тут же исчезла.
   - Так