речке. Вот документ,
  посмотрите..."
   Он был зол на всех: на Веру, из-за которой приехал сюда, на болезнь,
  которая продержала его в постели, и, главное, на себя.
   Ему было горько и стыдно за то, что он не был одним из первых, нет,
  самым первым из тех, кто явился в военкомат в то воскресенье, едва услышав
  речь Молотова.
   Ему казалось, что и те, сидящие в отдалении пассажиры, и даже сама Вера
  с чувством недоумения, смешанного с жалостью, смотрят на него - рослого,
  здорового парня в гражданском пиджачке, в ботинках, на которых засохла так
  и не очищенная прибрежная грязь и тина.
   А Вера думала совсем о другом - не о своей судьбе, мысли о ней просто
  не приходили ей в голову, - а о том, что же, что же теперь будет...
   Она понимала: свершилось нечто огромное, небывалое, то, о чем ей всегда
  напоминали, о чем предупреждали из года в год в речах, статьях, книгах, в
  песнях и кинокартинах... И следовательно, жизнь теперь должна измениться,
  стать какой-то другой, не похожей на прежнюю... Какой именно, Вера
  представить себе не могла, но сознавала, что по сравнению со всем этим ее
  личная судьба столь малозначительна, что нелепо даже думать о ней.
   Еще совсем недавно, слушая рассказы о финской войне, Вера старалась как
  бы "примыслить" себя к ней, представляя себя на фронте.
   Но теперь она думала о других: о матери, об отце, об Анатолии, - не о
  его беспричинных, бессмысленных, как ей казалось, угрызениях совести, но о
  том,