ске, на перроне понял, когда вы нас от вагона отпихнули.
  А теперь мне все ясно. До конца! Люди, значит, будут на фронте кровь
  проливать, а вы в своей торговой сети шахер-махеры делать, а потом
  чемоданы в воду бросать? Так вот, я трусов презирал и презираю, я...
   Анатолий уже не мог остановиться. Со все большей и большей горячностью
  выкрикивал он обидные слова, стремясь как можно больше уязвить лежащего у
  его ног человека. Он поносил его, испытывая чувство удовлетворения, как бы
  утверждая себя, вновь обретая почву под ногами. И то, что все это слышала
  и Вера, доставляло Анатолию еще большее удовлетворение.
   - Да, да, - кричал он, - презираю трусов, которые вместе со всеми пели
  "Если завтра война", а когда война началась, то стали прятаться по углам!
  Да если бы я был председателем трибунала, то...
   Он захлебнулся в потоке слов, умолк, тяжело перевел дыхание и
  решительно сказал, как бы подводя итог:
   - Пойдем, Вера!
   Кравцов все это время внимательно слушал Анатолия, не сводя с него
  своих узких, немигающих глаз. Он ни разу не прервал его ни словом, ни
  жестом.
   И только теперь, после последних слов Анатолия, приподнялся и сказал с
  недоброй усмешкой:
   - А меня, значит, бросите?
   Анатолий молчал, отвернувшись в сторону.
   - Раненых бросать комсомольцам тоже не полагается, - назидательно
  сказал Кравцов.
   - Вы не раненый, - зло, не глядя на Кравцова, ответил Анатолий, - вы
  просто драпали,