могу не есть
  сутки, и Вера тоже умеет терпеть, правда, Вера?
   Кравцов молчал. Все, о чем говорил сейчас Анатолий, он уже обдумал и на
  все возможные вопросы уже дал мысленные ответы. Нет, он не мог
  посоветовать этим двум молодым, беспомощным в лесу городским ребятам
  оставаться здесь или пробираться к Ленинграду по местности, частично
  занятой немцами. Втроем можно было бы попытаться, но он, Кравцов, не в
  состоянии проковылять и нескольких десятков метров.
   - Ну хорошо, - снова заговорил Анатолий, - а что будет, если немцы
  придут и в Клепики?
   - Тогда нас спрячут у себя колхозники, - ответил Кравцов.
   - Спрячут? - с плохо скрываемой тревогой спросил Анатолий. - А вы
  хорошо знаете этого Жогина?
   - Да. Хорошо знаю... - медленно произнес Кравцов.
   Только это он и мог ответить. Потому что сказать все - значило
  рассказать и о том, что десять лет назад он, Кравцов, работник НКВД, в
  качестве уполномоченного областного штаба по ликвидации кулачества
  конфисковал богатое имущество Жогина, а самого его с семьей отправил в
  Сибирь.
   Сказать все - значило признаться, что он, Кравцов, и сам не знает,
  вернулся ли в родное село Жогин в качестве примирившегося человека или как
  враг. И если он враг, то что в нем окажется сильнее: ненависть, которая
  побудит его в случае возможности выдать Кравцова немцам, или страх перед
  расплатой после того, как их выбьют отсюда.
   Но всего этого