к двери,
  но Мария Антоновна, дойдя до порога, внезапно бросилась обратно к мужу с
  возгласом: "Толя! Ведь Толенька-то уехал!"
   Разумеется, в этом сообщении для Валицкого не было ничего нового,
  поскольку он только в пятницу попрощался с сыном, который сказал, что еще
  не решил окончательно, где проведет каникулы - на юге или под Ленинградом,
  но сообщит тотчас же, как только где-нибудь "осядет".
   Федор Васильевич еще раз прикрикнул на жену, сказал, что Анатолий не
  ребенок, и выпроводил ее из кабинета.
   Оставшись один, Валицкий подошел к окну, открыл его и выглянул на
  улицу. Ничего необычного он не увидел. На улице было не больше народу, чем
  в любой воскресный летний день. По Невскому, часть которого была хорошо
  видна отсюда, из окна, катились "эмки" и "ЗИСы". На углу Мойки и Невского
  (Валицкий никогда не употреблял громоздкое название "проспект 25-го
  Октября") бойко торговал цветочный киоск.
   "Война? - произнес про себя Валицкий. - Что за глупости! Какая война?!"
   Он вернулся к столу, сел, решил продолжать чтение, но передумал и снял
  телефонную трубку. Телефон молчал. Валицкий забыл, что выключил его еще с
  утра, как делал всегда, когда садился за письменный стол.
   Он передвинул рычажок на маленькой, прикрепленной к стене эбонитовой
  панельке, дождался ответа станции и назвал номер одного из своих старых
  друзей - доктора Андрея Григорьевича Осьминина.
   Он знал этого человека, своего сверстника, уйму лет,