м Осьминин уже давно забросил
  частную практику, не возвращался к ней, в отличие от многих врачей, и в
  период нэпа и последние годы заведовал больницей на Васильевском острове.
   ...И вот теперь, в воскресенье 22 июня, около двух часов дня, Валицкий
  назвал номер Осьминина и, услышав знакомый дребезжащий голос, как нельзя
  более спокойно, не здороваясь и без всяких предисловий, спросил:
   - Ну... что нового?
   - Ты что, с ума сошел, Федор! - возмущенно воскликнул Осьминин. - Нашел
  время для нелепых шуток!
   - Значит... - после короткой паузы и неожиданно упавшим голосом
  произнес Валицкий, - значит, это правда?
   - У тебя что, уши ватой заткнуты? - продолжал возмущаться Осьминин. - В
  конце концов, есть пределы...
   - Извини, - прервал его Валицкий, и голос его прозвучал как-то
  виновато, - я просто не мог поверить... Я позвоню тебе позже...
   Он повесил трубку и тихо произнес вслух:
   - Значит, все это правда. Война.
   Он положил руку на грудь, потому что почувствовал, как часто и гулко
  бьется его сердце, и несколько минут сидел неподвижно.
   Потом встал, снял потертую, сшитую из тяжелого шелковистого сукна
  пижамную куртку, сохранившуюся с давних времен, и подошел к высокому
  стоячему зеркалу.
   У зеркала он сосредоточенно повязал своими тонкими, сухими пальцами
  галстук-"бабочку", с трудом справляясь с туго накрахмаленным воротником,
  надел жилетку, темно-синий пиджак и вышел из кабинета.
   Мария