рез
  несколько коротких минут погребена под тяжестью неумолимых слов, падающих
  оттуда, сверху, на безмолвную, неподвижно стоящую, здесь, внизу, толпу.
   Да, это была война. Не та, воображаемая, что уже не первый год, как
  призрак, как мрачная тень, давила на сознание людей, а реальная, ставшая
  сегодняшним днем война: диктор говорил о внезапном нападении немецких
  войск с юга, запада и севера - повсюду, от Балтийского до Черного моря...
   Потом он умолк, но толпа все еще не расходилась, и Валицкий тоже стоял,
  не двигаясь, ошеломленный, подавленный.
   Диктор начал говорить снова, и Валицкий не сразу понял, что он опять
  произносит те же самые слова, повторяя сообщение, а когда сообразил, то
  пошел прочь, с трудом передвигая не гнущиеся в коленях ноги.
   Он снова вышел на Невский и механически повернул в сторону,
  противоположную своему дому, к Аничкову мосту.
   Пройдя немного вперед, Федор Васильевич увидел кучку людей, толпящихся
  у стены Госбанка, подошел, остановился и, пользуясь своим высоким ростом,
  глядя поверх голов, увидел мокрое, видимо только что наклеенное
  объявление.
   Он прочел набранные красным шрифтом строки - это были все те же фразы,
  которые только что раздавались по радио: "Наше дело правое. Враг будет
  разбит. Победа будет за нами!"
   Валицкому стало душно, он повертел головой, стараясь ослабить
  впивающийся в шею туго накрахмаленный воротничок, и в соседней зеркальной
  витрине