ине увидел свое отражение. И пожалуй, первый раз в жизни ему
  показалось, что он выглядит как-то несовременно, чуждо всему окружающему.
  Широкие концы его тщательно вывязанной "бабочки" торчали подчеркнуто
  вызывающе, накрахмаленная сорочка топорщилась из-под жилетного выреза,
  седая, хорошо промытая шевелюра возвышалась над головой, точно нимб.
   Валицкий повернулся и пошел обратно, к своему дому.
   За обедом Мария Антоновна снова начала говорить об Анатолии, но Федор
  Васильевич и на этот раз двумя-тремя короткими фразами заставил ее
  замолчать.
   ...И тем не менее Валицкий не мог, не был в состоянии не думать сейчас
  о сыне. Ему вдруг пришла в голову мысль, что их отношения с тех пор, как
  Анатолий стал сознательно мыслить, и до сегодняшнего момента развивались
  не совсем естественно.
   Анатолий жил своей, не всегда понятной отцу жизнью. Иногда ему хотелось
  проникнуть в эту жизнь. Случалось, что у сына собирались товарищи -
  девушки и юноши, но тогда Валицкий лишь плотнее закрывал двери кабинета,
  чтобы к нему не доносился громкий смех и раздражающие его звуки патефона.
   Впрочем, однажды его охватил приступ любопытства. Он вспомнил свою
  молодость, студенческие сборища, пунш, "Гаудеамус", девушек-курсисток и
  все такое прочее, ныне безвозвратно канувшее в прошлое, и Федору
  Васильевичу захотелось пойти и посмотреть, как веселится нынешняя
  молодежь.
   В тот вечер у Анатолия собрались