собрались студенты, его однокурсники. Когда
  Валицкий появился в комнате сына, там наступило внезапное молчание.
  Наверно, он, вылощенный, накрахмаленный, неприступный, и впрямь выглядел
  неуместно среди вихрастых ребят в майках и ковбойках. Они так и застыли на
  своих местах - где кто был, только патефон, который никто не догадался
  остановить, продолжал наигрывать "Риориту".
   Дело, по-видимому, заключалось не только в том, что Валицкий смущал
  ребят своим внешним видом. Студенты-строители, они, разумеется, знали о
  репутации, которой пользовался старый архитектор, и, так сказать, априори
  были настроены по отношению к нему несколько драчливо.
   Может быть, Валицкий предполагал это или интуитивно почувствовал, но
  так или иначе стал "задираться" первым, иронически расспрашивая, "чему же
  теперь учат".
   Но в то время, когда студенты ершисто отвечали на его вопросы,
  внутренне уверенные в "непрошибаемости" старика, у старика было очень
  горько на душе. Он еще и еще раз почувствовал, что никому не нужен, что-то
  пробормотал напоследок и ушел... И вот теперь он вдруг подумал, что если
  бы ему и впрямь предстояло расстаться с сыном, то, наверное, ни он сам, ни
  Анатолий не сумели бы найти нужных и важных слов. Однако мысль об этом
  лишь на мгновение появилась в сознании Валицкого, ему легко было прогнать
  ее, потому что все только что случившееся казалось ему совершенно
  нереальным.
   Все мысли, все ощущения