Валицкого еще были связаны со вчерашним днем. В
  его жизни еще не произошло того особого, личного события, которое
  заставляет человека не только поверить, но и почувствовать, что отныне он
  вступил в совершенно новую стадию существования и что прошедшая ночь не
  только, как обычно, отделила вчерашний день от сегодняшнего, но огненной
  чертой пересекла все, чем живет человек: чувства, надежды, устремления и
  все, что его окружает.
   Поэтому возбужденное, близкое к истерическому состояние жены раздражало
  Валицкого: он не видел для этого оснований.
   Война представлялась ему как нечто далекое, неосязаемое, происходящее
  где-то "там" событие, к которому ни он, ни его "дом" не может и не будет
  иметь прямого отношения. Разумеется, мысль об Анатолии в связи с войной
  приходила и ему в голову. Однако Федор Васильевич был уверен, что сын его,
  как студент предпоследнего курса института, не будет призван в армию. В
  его подсознании все еще жило представление о войне, как о чем-то похожем
  на то, что происходило в 1914 году, когда не только в крупных городах, но
  и в каких-нибудь ста верстах от линии фронта жизнь протекала обычным,
  мирным путем. Мысль, что война может запустить свою страшную лапу сюда, в
  Питер, казалась Валицкому противоестественной.
   Следовательно, Анатолию ничего не грозило. А раз так, то слезливые
  причитания жены не имели оправдания. Они лишь унижали достоинство
  Анатолия, как будто он малый ребенок,